Ольга Брюс

утра пирожков с картошкой. Заварила бы чай из смородинового листа да зверобоя. Вышла бы к калитке, а там уже Степановна маячит: «Михайловна, ты пироги-то вынимай, я уже кружку несу!». И сидели бы они часами, перемывая косточки деревенским: кто забор завалил, у кого корова отелилась, кто к кому в гости приехал. А потом бы она пошла к своим гусям. Для кого-то это просто птица, а для Валентины их гогот – песня. Выйдут они важной чередой, шеи вытянут, крыльями захлопают – красота! Она посмотрела на свои руки - натруженные, привыкшие к земле и работе. Здесь, в городской квартире, они казались лишними. Нечего ими было делать, не к чему приложить. - Уход мне нужен, значит… – прошептала она в пустоту гостиной. – А я-то думала, мне жизнь нужна. Валентина Михайловна вдруг остро, до боли в груди, почувствовала, как ей худо. В этой просторной, обставленной по последнему слову техники квартире, она чувствовала себя как птица в клетке. Она подошла к окну. Внизу шумел город. Машины ползли бесконечными рядами, люди бежали куда-то, маленькие и чужие. Ни одной знакомой калитки, ни одного куста сирени под окном. Валентина Михайловна прижалась лбом к стеклу и поняла: она здесь просто завянет. *** Вечером, когда дверной замок щёлкнул, и Анна, нагруженная пакетами из супермаркета, вошла в прихожую, Валентина Михайловна уже ждала её в коридоре. Вид у матери был такой, будто она собралась на собственные похороны: платочек повязан под подбородком, руки по швам, глаза на мокром месте. — Мам, ну ты чего в темноте сидишь? — Анна включила свет. — Я же тебе показывала, где выключатель. И тефтели... Ты тефтели ела? — Не лезут мне твои тефтели, дочка, — тихо сказала Валентина Михайловна. — Анечка, отпусти ты меня в деревню. Не могу я тут. Задыхаюсь. Стены эти на меня будто валятся. Анна с грохотом поставила пакеты на пол и упёрла руки в бока. — Так, я не поняла. Что опять не так? Телевизор работает, еда в холодильнике, кресло мягкое. Чего тебе не живётся, мам? Другие бабушки мечтают, чтобы их в город забрали, в тепло, к горячей воде! — Да всё не так, Ань! — Валентина Михайловна всплеснула руками. — Я же не знаю, как там моя Степановна! Она ж хромая, а ну как за водой пошла да поскользнулась? А курочки мои? Вдруг соседка забыла им зерна подсыпать? Сердце у меня не на месте. — Господи, мама! — Анна закатила глаза. — Степановна твоя – женщина боевая, она ещё нас с тобой переживёт. Если тебе так приспичило - возьми да позвони ей! У тебя же телефон в кармане, я специально кнопки побольше выбирала. Болтайте хоть до утра, она же тоже на пенсии, заняться ей нечем! — Да разве ж это общение? — сморщилась Валентина. – Я люблю с людьми вживую общаться, чтоб глаза видеть, чтоб чувствовать, как от человека теплом пахнет. По телефону я не пойму, горюет она или смеётся по-настоящему. — По-моему, мама, ты просто капризничаешь, как маленький ребёнок! — голос Анны стал жёстким. — Мы ведь уже всё обсудили. Договорились! Мы с Германом из кожи вон лезем, чтобы тебе было комфортно, а ты... Ты пойми, мне тоже тяжело. Я на работе, переживаю, как ты там, в деревне. Нельзя же быть такой эгоисткой! Валентина Михайловна замолчала. Слово «эгоистка» ударило больнее, чем если бы её толкнули. Она посмотрела на уставшее лицо дочери, на темные круги под её глазами и виновато опустила голову. Вошла в положение. Ну да, дети стараются, деньги тратят, нервы... — Ладно, Анечка. Прости. Больше не буду, – прошептала она. Следующие три дня Валентина Михайловна старалась «соответствовать». Она честно выходила гулять во двор. Садилась на лавочку к местным бабушкам, которые, как на подбор, были в одинаковых беретах и с одинаково поджатыми губами. — А у нас в Синих Горках сейчас сенокос закончился, — робко вставила Валентина, когда городские дамы обсуждали цены на лекарства от давления. — Какой сенокос, женщина? — одна из бабушек посмотрела на неё поверх очков. — Вы бы лучше послушали, какой в нашем магазине на этой неделе кефир по акции. А давление у вас какое? Валентина Михайловна вздохнула. Всё зде

Счастье (ночной рассказ) Валентина Михайловна стояла посреди сияющей белизной кухни и с опаской смотрела на плоскую чёрную панель, вмонтированную в столешницу. Панель изредка подмигивала красным огоньком, словно нарочно пугала её. - Мам, ну ты чего застыла? – дочка Аня энергично постучала пальцем по стеклу. - Смотри ещё раз. Ставишь ковшик, нажимаешь сюда, потом «плюсиком» добавляешь огоньку. Это индукция, она не обожжёт, если мимо конфорки палец положишь. Поняла? - Поняла, Анечка, поняла, - вздохнула Валентина Михайловна, хотя в голове у неё всё перемешалось. - Только зачем такие сложности? У меня в Синих Горках плита была простая: повернул крутилку - горит, повернул обратно - погасло. А тут как в космической ракете. – В Синих Горках у тебя баллонный газ был, и я каждый раз из города дёргалась, не забыла ли ты его закрыть, — Аня мягко обняла мать за плечи. — Всё, забудь про Горки. Теперь ты городской житель. Мы с Германом на работу, вернёмся вечером. На обед в холодильнике тефтели, только в микроволновку сунь. Разобраться сможешь? — Разберусь, дочка. Иди уже, опоздаешь. Дверь за Анной захлопнулась, и в просторной квартире воцарилась такая тишина, какую Валентина Михайловна в своей деревне и представить не могла. Там тишина всегда была «живой»: то муха зажужжит, то половица скрипнет, то петух у соседа загорланит, сообщая миру, что жизнь продолжается. А тут – будто в вату завернули. Валентина Михайловна присела на краешек кожаного стула. Сегодня был её первый полноценный день в областном центре. Переезд случился быстро, почти как эвакуация. Анна полгода капала на мозги: «Мама, тебе уже за семьдесят, давление скачет, скорая в ваши Горки по два часа едет! Переезжай к нам, квартира большая, места хватит». Валентина Михайловна сопротивлялась до последнего. Дом в Синих Горках ещё не продали – в той глуши покупателей не так много. И хозяйство не вывели. Попросили соседку, Степановну, присмотреть пока за курочками да гусями. «Авось, найдётся добрый человек, купит дом сразу с живностью», - успокаивала себя Валентина, хотя сердце ныло при мысли о своём подворье. – Ты пойми, – твердила Анна, собирая материнские узлы перед переездом, - ты моложе не становишься. Тебе уход нужен. Постоянный! Мы же не можем к тебе в деревню каждый день мотаться по бездорожью. Валентина только вздыхала, глядя в окно. Как объяснить дочке? Как бросить Степановну, с которой они тридцать лет чай по вечерам пили прямо во дворе, под старой яблоней? Как оставить лесок за огородом, где она знала каждую грибную полянку? А помидоры? Таких помидоров, как в её теплице, во всём районе не было — мясистые, сахарные! А клубника? Величиной с хороший кулак, по всей округе слава о ней гремела. — Мам, ну ты не хмурься, — убеждала Анна, когда они уже грузили вещи в машину. — Мы тебя берём не как домохозяйку. Я сама со всем справляюсь. Ты будешь просто отдыхать. Телевизор посмотришь, книжки почитаешь. Вязанием займись или макраме каким-нибудь… что там бабушки любят? «Бабушки любят, чтобы их не замуровывали в бетон», — хотела сказать Валентина, но промолчала. Вязать она не любила – глаза быстро уставали, а от макраме этого её и вовсе в сон клонило. Она любила жизнь – живую, шумную. *** Оставшись одна в квартире, Валентина Михайловна решила «отдыхать», как велела дочь. Но сначала решила прибраться. Заглянула в кладовку – а там робот-пылесос. Маленькая чёрная шайба, которая сама по полу ползает. Стиральная машинка – автомат, посудомойка - тоже сама всё делает. Городские, кажется, всё придумали, лишь бы человеку повода лишний раз рукой пошевелить не оставить. И тогда она включила телевизор. Огромный экран на полстены вспыхнул яркими красками. Каналов было столько, что у Валентины глаза разбежались: и про охоту, и про моду, и про еду, и кино всякое. Она ткнула наугад в какую-то мыльную оперу. Валентина Михайловна смотрела в экран, а видела другое. Видела, как она сейчас вышла бы на крыльцо в Горках. Погода-то сегодня – благодать! Солнышко ласковое, ветерок теплый. Нажарила бы она с